Зверь именуемый кот

Старуху он нашел на прежнем месте, у караван-сарая. Кот лежал у нее на коленях.
Глиняный черепок для подаяния был пуст, как и вчера. Старуха гладила кота, что-то ему говорила; он отвечал тихим жалобным мяуканьем,- верно, был голоден.
Маленький Насреддин спрятался в проломе обвалившегося забора.
Он вдруг оробел.

Как подойти к старухе, что сказать?
Мелькнула мысль: бросить ей кошелек и удариться в бегство.
Но это было несовместимо с торжественностью минуты. По дороге мимо старухи проходили разные люди,- никто не подал ей ни гроша, ни куска черствой лепешки.

Насреддин смотрел и удивлялся: как несправедливы и жестокосерды они! Его удивление постепенно переходило в негодование.
А люди всё шли и шли, а черепок старухи был все пуст и пуст.

Лицо маленького Насреддина загорелось от прихлынувшей крови: почему не понимают они того, что он своим детским разумом понял с такой несомненностью?

Сегодня он вовсе не замечал в старухе ни ее сизого носа, ни желтых клыков, поднявшись духовным зрением выше этих случайных и маловажных признаков, разглядев за ними самое главное: беззащитность, одиночество, страдание. Движимый гневом и жалостью, он преодолел свою робость и с кошельком в руке направился к ней. Чем ближе он подходил, тем труднее было ему идти,- ноги словно прилипали к земле.

Она узнала его,- он видел это по боязливой напряженности ее взгляда.

Она съежилась, втянула голову в плечи, ожидая от него, как и вчера, камня или словесной обиды.
- Вот, возьми, бабушка,- немеющим языком пролепетал он и вытряхнул кошелек ей прямо на колени, осыпав медью фыркнувшего кота. На этом его мужество иссякло, он перешагнул предел своей храбрости. Повернувшись, он кинулся бежать и очнулся только в скобяном ряду, далеко от караван-сарая. Совершив свой подвиг искупления, он потом целый день думал. Уединялся и думал.
Мысли его шли двумя рядами - о старухе и о жестокосердых людях, отказывающих ей в помощи.

Он жалел первую и негодовал на вторых. Но он оказался бы недостойным своего великого будущего, если бы ограничился только жалостью и только негодованием. Надлежало действовать, но как? Здесь-то и познал он впервые силу своего разума. Для начала он отделил мысли от чувств, дабы последние не торопили первых, затем привел путаный клубок мыслей в стройный порядок, предельно их упростив и расставив по старшинству, в той последовательности, в которой они рождались. Этому способу размышлять научился он, разгадывая за своей маленькой доской шахматные головоломки, что часто видел в чайханах на базаре. Бывают в шахматах вынужденные ходы, которые в ущерб себе и против воли - но приходится делать, повинуясь противнику.

Именно так и решил маленький Насреддин: если бухарские жители не умеют сами быть милосердными - надо их вынудить к этому. Определив задачу, он тем самым определил и русло своих дальнейших размышлений.

Они сводились к поискам такой игры, в которой он имел бы перевес над бухарцами.

Чтобы не затруднять себя раздумьями о многих тысячах бухарских жестокосердых жителей, он счел полезным слить их в своем воображении всех вместе, в одного Большого Бухарца.
Дело упростилось: думать об одном Бухарце, хотя бы и очень большом, оказалось много легче.
Насреддин приступил к изучению природы этого столь жестокого Большого Бухарца, с целью найти брешь в том щите, которым упомянутый Бухарец прикрывает свой разум и свое сердце от проникновения в них праведной жалости.

Внутренняя сущность Большого Бухарца оказалась весьма далекой от бездонности,- в продолжение всего лишь двух или трех часов раздумья мальчик достал уже дно. И там обнаружил зловонную тину жадности, ракушки скупости, полусгнившие водоросли утробного себялюбия.

Теперь Большой Бухарец был ему настолько ясен, что даже и внешне отчетливо вырисовывался перед его умственным взором, причем в невыносимо отвратительном виде.

Ростом он мог потягаться с любым минаретом, но был много толще - пояс его на животе едва сходился; он был жирен и румян, имел пухлые щеки, маленькие заплывшие глазки, тупо и вяло глядевшие на мир; по его лицу сонно блуждала самодовольная бессмысленная улыбка, а когда он приоткрывал губы, за ними угадывался толстый, неповоротливый, шепелявый язык;он беспрерывно сопел, вздыхал и кряхтел - от излишнего жира, скопившегося во внутренностях; в руке он держал огромную - в арбяное колесо - лепешку, намазанную медом, и когда от нее откусывал, то в сладостном изнеможении стонал и урчал, загораживаясь локтем и озираясь - не собирается ли кто-нибудь отнять у него лепешку или попросить кусочек?

Маленький Насреддин был сердит на бухарских жителей за их жестокосердие к старухе, поэтому Большой Бухарец и представился ему таким отвратительным.

Но гнев - плохой советник беспристрастия; в этом представлении было, конечно, мало справедливого, ибо настоящие бухарцы в огромном большинстве были хорошие, добрые люди.

Они отказывали старухе в помощи вовсе не из утробного себялюбия, а скорее потому, что не умели разглядеть за ее внешним безобразием всей глубины ее страдания; если бы разглядели, то помогли бы сами, без принуждения со стороны; им просто не хватало глубокомыслия.

Но мальчику раздумывать об этом было некогда: он готовился к схватке с Большим Бухарцем, следовательно, заранее проникался презрением и гневом к нему, как это бывает всегда, во всякой борьбе. Исследуя щит Большого Бухарца, маленький Насреддин весьма быстро нашел в нем зияющую брешь.

 ←Назад      Далее→