Православие в Религии Россия
Мой детский вопрос: Почему они так думают?
Священная книга Тота
Рассказ тибетского монаха
Зверь именуемый кот
Гермес Трисмегист
ПРОТОКОЛЫ СИОНСКИХ МУ....В

Зверь именуемый кот

Леонид Соловьёв
Повесть о Ходже Насреддине.
Л.:Лениздат, 1980.

 

У стены караван-сарая у дороги, прямо на солнцепеке, сидела нищая старуха - цыганка из племени «люли» - наиболее презренного среди всех цыганских племен. А мальчишки с хохотом и кривляниями дразнили ее, выкрикивая разные обидные прозвища а швыряя комочками сухой земли.
Старуха эта была необычайно безобразна и отвратительна: ее непокрытая голова сквозила белесыми лысинами, во рту, за синими дряблыми губами, торчали желтые клыки, нос был крючком и сизый, веки - больные, красные, лишенные ресниц, глаза - круглые, злые; вдобавок, на коленях она держала столь же отвратительного, как сама, облезшего от старости черного кота; словом - настоящая ведьма, из тех, что воруют маленьких детей, дабы напиться их крови.
Маленький Насреддин не замедлил принять участие в общей забаве: кричал и визжал, рычал и лаял по-собачьи, прыгал, высунув язык, на одной ноге, взапуски с остальными. Старуха бранилась, грозя жилистым кулаком, кот фырчал и выгибал спину - все это было очень смешно, мальчики заливались хохотом. Наконец старуха наскучила им, к тому же у Тамерланова моста ждали их другие развлечения. Наперегонки пустились они к мосту, куда и прибыли благополучно, как раз к началу канатоходного представления. О старухе, об ее коте мальчики мгновенно забыли,- да и как могли бы помнить, если уши их сразу, до ломоты, наполнились пленительным грохотом больших и малых барабанов, визжанием сопелок и ревом труб, а глаза - блаженным созерцанием канатоходцев, разгуливавших в небе со своими шестами.
 
Только раз в памяти маленького Насреддина смутной тенью мелькнула эта старуха,- мелькнула и пропала, но как-то странно зацепив за сердце, словно бы оставив на нем царапину. Блаженство продолжалось весь день; домой Насреддин возвращался другим путем и старухи больше не видел.
Но, рассказывая Шир-Мамеду о своем дне, вспомнил ее и запнулся.
- Что же ты? - спросил Шир-Мамед.
- Еще я видел одну старуху, «люли», нищенку
- ответил Насреддин.
- У нее - черный кот... А потом мы пошли к Тамерланову мосту...
 
Он не сказал прямой лжи, не сказал и правды, - это была полуправда, то есть наихудшая ложь. И опять что-то царапнуло его по сердцу.
С тем и лег он спать. Утомленный дневной беготней, он с вечера уснул крепко. В полночь он был разбужен страшным сном: базарная старуха, злобно скалясь, ловила его, хватала и тащила куда-то в яму, где фырчал и выгибал спину огромный черный кот, блестя огненными глазами.
 
Этот сон наполнил мальчика тоской и ноющим томлением; прислушиваясь ко вздохам и храпу Шир-Мамеда, он испытывал беспрерывное, все возрастающее царапанье внутри - как будто старухин кот забрался к нему в грудь и вздумал поточить когти о сердце.
Так впервые услышал он голос совести, узнал, что носит в себе незримые таинственные весы, на которых неукоснительно взвешивается каждая крупинка содеянного им зла, - и склонение весов мучительно. Чтобы избавиться от царапанья в сердце, он пытался направить мысли к играм, к ежу, к ласточкам.
Тщетно!
Не желая думать о старухе, он думал только о ней. И тогда с ним произошло нечто удивительное: по мере того как он углублялся в раздумье о старухе, он все меньше оставался собою и все больше становился старухой - как бы переливаясь в нее, так что к рассвету он был уже на три четверти ею и только на одну четверть собою прежним. И когда он стал на три четверти ею, он стал таким же несчастным и одиноким, как она, а его оставшаяся четверть прониклась к ней столь нестерпимой жалостью, что он залился горячими слезами.
 
Он все понял: ее безмерное одиночество, безмерную горечь - что нет для нее в мире ни одной близкой души. Разве она виновата, что родилась в племени «люли», разве она сама сделала себя безобразной,
- так почему же несет пожизненную кару за это?
 
Многотысячный базар вокруг - для нее пустыня... нет, хуже, ибо он полон к ней презрения и враждебности. За что? Она всегда сгорблена и всегда озирается, потому что всегда ожидает удара: плетью, словом или смехом - все равно! Кроме черного кота, у нее нет никого ; так они и живут вдвоем - оба старые, бессильные, вечно голодные, всеми покинутые, близкие только друг другу во всем безграничном мире.
 
Какими же глазами, поняв все это, он смотрел теперь на себя - на свое постыдное кривлянье перед несчастной старухой, на свои позорные выкрики и прыганье с высунутым языком на одной ноге.
 
Он ужаснулся. Он самому себе представился таким постыдным и отвратительным, что не мог выдержать и, громко застонав, засунул голову глубоко под подушку.
 
Утром он был грустен, задумчив; наскоро съел лепешку, выпил молока и побежал на базар. В его поясе лежал кошелек, наполненный мелкой медью - грошами и полугрошами, на две с половиною таньга совокупно. Иные подумают: плод его разумной бережливости?
Нет, игорных удач!
Он спешил к старухе.
Сколько базарных соблазнов попадалось ему на пути: айран, медовый снег, леденцы, халва!
Он мужественно преодолел их все и не развязал кошелька. Не остановился он и в переулке, где мальчики самозабвенно предавались китайской игре, именуемой «ляига», ставя по четыре гроша с носа.
В этой игре маленький Насреддин равных себе не имел,- и все-таки проследовал мимо, глядя в сторону, ускорив шаги.

Древо жизни


Галерея
Скачать
 
Обратная связь
Статьи
 

Информеры 

Счетчики

Rambler's Top100